[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм (СИ) - Лиманский Александр

Панцирь. Мне нужен панцирь.

Левой рукой я вцепился в стык бронеплит на теле Матки. Пальцы «Трактора» нашли щель между стальной пластиной и кальцинированной чешуёй, сомкнулись на краю, и гидравлика зафиксировала хват с усилием, которого хватило бы, чтобы согнуть арматуру.

Тварь дёрнулась, пытаясь стряхнуть меня, как собака стряхивает клеща. Тело содрогнулось, мышцы под панцирем заходили волнами, но я держался. Подтянулся вплотную, прижался грудью к тёплой бронированной поверхности, ощущая сквозь потрескавшуюся броню «Трактора» пульс чудовища, глубокий, тяжёлый, размеренный.

«Дефектоскопия» работала в фоновом режиме. Жёлтый контур мерцал за слоями плоти, метрах в полутора вглубь, чуть левее и ниже моей позиции. Сердце. Центральный насос.

Я развернул ШАК одной рукой. Ствол с «Саламандрой» под ним уткнулся в щель между кальцинированными пластинами, туда, где панцирь был тоньше всего, где чешуя расходилась, обнажая тёмную пульсирующую ткань. Мягкая точка. Как всегда. У любой конструкции есть мягкая точка, будь то бетонный мост, минное поле или тварь размером с трёхэтажный дом.

Щупальце обвилось вокруг моей правой ноги и рвануло вниз. Боль прострелила от колена до бедра, хват на панцире поплыл, пальцы начали разгибаться под чудовищным давлением. Ещё секунда, и меня оторвёт, швырнёт на камни, растопчет, расплющит.

Я нажал спуск инжектора.

Глухой хлопок. Короткий, утробный, совсем не похожий на выстрел. Скорее на кашель великана. Сопло «Саламандры» выплюнуло плазменный заряд в щель между пластинами, и три тысячи градусов вошли в плоть Матки, как раскалённый гвоздь входит в масло.

Раздался визг. Звук, от которого лопнул бы хрусталь, если бы в пещере он был. Туша содрогнулась с такой силой, что меня наконец сорвало с панциря и отбросило на три метра. Я ударился спиной о камень, и воздух вышибло из лёгких.

Из жабр повалил пар. Густой, едкий, бурый, с запахом горелого мяса и раскалённого металла, от которого глаза заслезились даже через визор. Пластины панциря в месте попадания раскалились докрасна, потом добела, потом почернели и начали трескаться, расходясь паутиной трещин, из которых сочилась кипящая тёмная жидкость.

Плазма выжигала нутро Матки изнутри, прокладывая себе путь к сердцу по сосудам и тканям, превращая внутренности в пепел.

Жилы на потолке пещеры мигнули. Красное свечение, ровное и мерное, как пульс, дрогнуло, замерцало, пошло рябью. Мешки на поверхности Матки, те самые, набравшие давление для кислотного выдоха, сдулись, обмякли, повисли пустыми складками кожи. Визг перешёл в хрип, хрип в бульканье, бульканье в тишину.

Жилы погасли. Все разом, как гирлянда, из которой выдернули вилку. Пещера погрузилась в темноту на долгую, оглушительную секунду, а потом визор Евы переключился на ночной режим, заливая мир зернистым зелёным светом.

Гибриды падали.

Мелкие безглазые твари, секунду назад метавшиеся по пещере с яростью голодных крыс, замирали на бегу и валились на бок. Одна за другой, волной, от ближних к дальним. Лапы подгибались, пасти захлопывались, тела обмякали и шлёпались в слизь, разбрызгивая мутную жижу.

Связь разрушилась. Матка управляла ими через слизь, через жилы, через пульс своего сердца. Сердца больше не было.

Слизь на полу потеряла упругость. Плотная, пружинящая масса, по которой мы ходили как по языку, расслоилась, потекла, превращаясь в обычную грязную лужу с запахом тухлой рыбы и горелой пластмассы. Жилы на стенах сморщились, почернели, начали отваливаться от камня кусками, шлёпаясь вниз мокрыми тяжёлыми ошмётками.

Тишина заполнила пещеру. Только капли конденсата падали с потолка на камень, и каждая капля звучала как удар колокола.

Я лежал на спине, глядя в потолок пещеры, и дышал. Фильтры «Генезиса» хрипели на последнем ресурсе, пропуская запах, от которого хотелось вывернуть лёгкие наизнанку.

Бок болел. Нога болела. Броня «Трактора» выглядела так, будто её жевали, переваривали и выплюнули обратно. Прожжённые дыры на наплечнике, оплавленные края нагрудника, борозды от щупалец на бедренных пластинах тоже не обещали ничего хорошего.

[ПРОТИВНИК НЕЙТРАЛИЗОВАН]

[КРИТИЧЕСКАЯ ЦЕЛЬ: МАТКА УЛЬЯ — УНИЧТОЖЕНА]

[ДОСТИЖЕНИЕ РАЗБЛОКИРОВАНО: «СЕРДЦЕ ТЬМЫ»]

[НАГРАДА: +200 К РЕПУТАЦИИ (СКРЫТО)]

[СТАТУС УГРОЗЫ: МИНИМАЛЬНЫЙ]

Праздничная мишура. Фейерверки на пепелище.

— Ева? — мысленно спросил я. — Мы живы?

— Технически, — ответила она тем тоном врача, который сообщает, что операция прошла успешно, но лучше пока не вставать. — Целостность брони двадцать три процента. Правый наплечник утрачен. Кислотные повреждения синтокожи на сорока процентах поверхности. Правое колено работает с ограничениями, сервопривод повреждён. Боекомплект ШАКа ноль. Инжектор «Саламандра» израсходован. Хочешь хорошие новости?

— Удиви.

— Ты жив. По моим расчётам, вероятность этого составляла около одиннадцати процентов.

— Обожаю твои расчёты.

Я поднялся. Медленно, в три приёма, опираясь на ШАК как на костыль. Правое колено отзывалось тупой скрежещущей болью при каждом сгибании, сервопривод похрустывал, но держал. Пока держал.

Фид сидел на коленях среди мёртвых гибридов, уронив автомат на бёдра. Руки тряслись. Мелкой, частой дрожью, которую боец не мог и не пытался контролировать. Откат адреналина накрывал его волной, и лицо, залитое зелёным светом ночного визора, было бледным, с тёмными провалами глаз. Он смотрел на тело гибрида у своих ног и не видел его. Смотрел сквозь, куда-то в точку, которая находилась не в этой пещере.

Кира стояла у ковша, привалившись спиной к ржавому металлу. Винтовка опущена, но палец рядом со скобой. Всегда рядом. Лицо спокойное, только желваки перекатывались под кожей, выдавая напряжение, которое она не позволяла себе показать ничем другим.

Док копался в медкомплекте. Сосредоточенно, по-деловому, как копается хирург в инструментах между операциями. На его броне дымились проплешины кислотных ожогов, левая перчатка оплавилась до третьего слоя, но руки работали ровно, без дрожи.

— Шеф, — голос Дока. Ровный, деловой. — Фиду нужен стабилизатор. Мышечный спазм от перегрузки сервоприводов. И у тебя колено пострадало.

— Колено подождёт. Займись Фидом, — велел я.

Шуршание. Хлюпанье. Маленькие осторожные лапы по мёртвой слизи.

Шнурок выбрался из-за нагромождения камней, где он умудрился спрятаться в начале боя. Бандана-респиратор сбилась набок, свисая с левого уха, как берет с башни танка.

Маленький троодон остановился посреди пещеры, посмотрел на мёртвых гибридов, на оплывающие стены, на тушу Матки, от которой шёл жар и густой бурый дым. Потом брезгливо поднял переднюю лапу, стряхнул с когтей комок дохлой слизи, и выражение его морды было настолько красноречивым, что перевод не требовался.

Нашёл к чему прицепиться. Привереда хренов.

Я подошёл к туше. Панцирь в месте попадания «Саламандры» разошёлся, выгорев дырой размером с автомобильное колесо. Края оплавлены, стальные пластины скручены жаром, обугленная плоть спеклась в чёрную стекловидную корку. Внутри, в глубине прожжённого канала, тускло мерцало красным.

— Ева, что я вижу?

Пауза. Сканирование.

— Кристаллизованное ядро. Центральный ганглий Матки, спёкшийся при термическом поражении в минерализованный конгломерат. Масса приблизительно полтора килограмма. Биосигнатура уникальная. По предварительной оценке… — Ева запнулась.

— Сколько?

Ещё пауза. Длиннее.

— Я не могу дать точную цифру. На чёрном рынке аналогов нет. Если экстраполировать цены на редкие биоматериалы фауны Терра-Прайм, ядро такого класса… шеф, речь идёт о шестизначных числах. В кредитах.

Шестизначные числа. За булыжник из внутренностей дохлой твари. Терра-Прайм была щедра к тем, кто переживал её щедрость.

Я сунул руку в прожжённый канал. Жар обжигал пальцы даже через перчатку, оплавленная плоть хрустела под хватом «Трактора», и запах горелого белка забивал фильтры. Пальцы нащупали что-то твёрдое, гладкое, горячее, пульсирующее слабым остаточным теплом.